В романе Людмилы Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик», получившем в прошлом году национальную премию «Большая книга», есть образ еврейского народа как коллективного Иова, сидящего на пепелище, лишившегося детей, здоровья, имущества и смысла существования. Роман - лучшее, что написано в начале этого века о проблеме еврейской идентификации. Польский режиссер Анджей Бубень , возглавляющий последние три года Театр на Васильевском , в национальные проблемы углубляться, по счастью, не стал и даже холокост упомянул по случаю. Евреи в его спектакле - частный случай человечества. В нашумевшем романе его заинтересовала тема второго пришествия. При этом роман, собранный из дневниковых записей, писем, интервью, газетных выдержек, объявлений, etc, - это игра в социологическое исследование, доказывающее, что современное общество Бога встретить не готово. Пана Бубеня общество волнует мало. Герои помещены в идеальное пространство между небытием, из которого вышли, и пеп­лом, с которым в итоге смешаются. Модель мироздания окутана тягучей медитативной музыкой, чтобы звуки улицы не нарушили чистоты эксперимента. Словом, это анти-«новая драма», попытка чисто интеллектуального театра.
Те конструкции, что каждому из героев соорудила художник Елена Дмитракова, - это, как довольно скоро выясняется, вещи, которых избранным шести героям (в романе их несколько десятков) не хватало для полного счастья. У молодой женщины Эвы (Татьяна Калашникова ), рожденной в гетто и воспитывавшейся в приюте, - уголок с зеркальцем, косметикой, полочками для приятных аксессуаров. Ее мать, заслуженная коммунистка Рита Ковач (Наталья Кутасова ), сидевшая при всех режимах, теперь имеет мягкое кресло под японским фонариком, на створках которого - ее немеркнущие идеалы: Маркс, Энгельс и Ленин. Фанатичный Гершон Шимес (Михаил Николаев ), отсидевший в советском лагере «за самиздат», обитает среди книжных башен. Авигдор Штайн (Игорь Николаев ) - взрослый ребенок с мастеровитыми руками - получил универсальный верстак. Самолюбивый литовец Ефим Довитас (Артем Цыпин ) обрел грезившийся ему православный приход - его «угол» сконстру­ирован из церковных подсвечников. А сердобольная внучка офицера Третьего рейха Хильда (Елена Мартыненко ) живет среди фотографий евреев, которых она спасла тем или иным способом.
Перехватывая на лету текст друг у друга, актеры сражаются за зрительское сочувствие. И спектакль неминуемо превратился бы в литературно-музыкальную композицию, кабы актеры по двум-трем штрихам не воссоздали образы мифологического масштаба. Стоит увидеть пушкинскую Наину с нервным тиком, какой выглядит коммунистка Натальи Кутасовой. Или Снегурочку Островского, которую Елена Мартыненко одним толь­ко голосом и мимикой превращает в образец женственности. Или то, каким нелепым, детсадовским способом скрывает сентиментальные слезы совершенно диккенсовский отец семейства, герой Игоря Николаева.

Настолько сильно и емко актеры в этом театре еще не играли.
Но спектакль в целом затеян не ради них, а ради седьмого персонажа, который бродит между другими и создает им совсем уж чудесные условия бытия: одних вывел из гетто, другому подарил приход, третьей - способность любить, четвертому воскресил (в фигуральном смысле) ребенка, да тот не смог сохранить. Писателю Улицкой чрезвычайно важно, что Даниэль Штайн - католический священник, пытавшийся построить ­неиудейскую церковь в Иерусалиме. В сюжете режиссера ­Бу­беня есть и условный Понтий Пилат, и условная Магдалина, и Иуда, но занимает его более всего удивительная природа ­артиста Дмитрия Воробьева, которую тот без особых усилий передает своему Штайну. По сравнению с Мышкиным Смоктуновского (из спектакля Товстоногова начала 60-х годов), который хоть и виделся современникам «весной света» и Сыном Человеческим, но был определенно не жилец, Штайн Воробьева, наоборот, довольно цепок, жизнеспособен. Его защита - отменное чувство юмора, позволяющее свою жизнь увидеть как добрый анекдот и рассказать его так, чтобы другие не могли сдержать как минимум улыбки. Юмор надежно уравновешивает другую редкую способность - отчаянно посыпать голову пеплом при виде чужих страданий. Штайн Воробьева и Бубеня - человек, постигающий людей и ситуации не через собственные амбиции, а напрямую. И Воробьев - единственный, кому удалось, играя такое, убедить зрителей в своем полном душевном здоровье. Хотя пробовали - и наш Евгений Миронов, и их Мел Гибсон. Впрочем, финальный вывод от этого не стал менее мрачен. Одна половина человечества не готова воспринять «абсолютно прекрасного человека» из-за собственной нетерпимости, другая - защитить по причине патологического ­инфантилизма.

                                                                                                                                                                       Жанна Зарецкая
                                                                                                                                <http://www.afisha.ru/personalpage/191693/>
Чужой среди своих

Шесть персонажей спектакля выходят на сцену не из-за кулис, как обычно, а изнутри шести безликих «дементоров» в длинно­полых одеждах, подвешенных над сценой. «Выплюнув» трех женщин и трех мужчин, «дементоры» переезжают на задний план и там покачиваются весь спектакль, осуществляя пресловутое memento mori. Люди же бредут каждый к своей причудливой металлической конструкции - и ноги их по колено утопают в пепле.

АКТЕР  и  РЕЖИССЕР   ИГОРЬ  НИКОЛАЕВ.    ПРЕССА О СПЕКТАКЛЕ ДАНИЭЛЬ ШТАЙН, ПЕРЕВОДЧИК